Ноя
10

МИСТЕР ЛЬЮИС И КАЗАЧЬЯ ПЕСНЯ - начало




  • Произведения Эшрефа Шемьи-заде

  • Безымянный 14983


  • ИЗ РАССКАЗОВ ШТАБС-КАПИТАНА И.А.БАБКИНА

     

    Шибко мы бежим по крымским дорогам, а кое-где и безо всяких дорог, через высохшие русла, через вытоптанные луга, через нескончаемые бакчи. Кое-где лежат перезрелые арбузы. Несколько раз из колонны выскакивает то один, то другой юнкер. Подбегает к арбузу, пинает его сапогом. Удручено догоняет своих.

    -Что, скусен?

    -Опять гнилой!

    Почерневшие высохшие головы подсолнухов дают больше радости. Молодые офицеры наламывают их. Хватают, сколько вместится в охапку. Потом раздают по колонне. Обозным тоже достается. Все жуют семена, не очищая от шелухи, потом высосав, сплевывают. Эх, армия! Видали б вы батальон, жующий и сплевывающий семечки. Так не до жиру, быть бы живу.

    Там и сям попадаются заросли орешника, рощицы, влажные распадки. Близость гор чувствуется все отчетливее.

    -Никак чесанули вы его, господин капитан, - говорит Копылов. -Народишко побежал, а вы молодцом - из «Льюиса» по нему...

    Это он все про драчку с аэропланом.

    -Не достал я его, Копылов.

    -А с чего доставать, когда пульку можно послать?

    Крепок он в солдатском деле. Умеет лить бальзам на сердечные раны.

    Пулеметы, что подарком вдогонку нам, ползут на трех подводах.

    Каменистая речушка на пути. Она приостанавливает наш ход. Через колючий кустарник люди сбегают к ней. Черпают воду котелками, кружками, руками. Пьют, плещут себе в лица. Вода освежает. Снова раздаются шутки: кто-то рекомендует не пить воды много, а то как потом на ходу опрастываться, придется из колонны выскакивать.

    -Ничо-о, можно и в строю, - хохочет какой-то беззубый солдат. - Портки расстегнул - и пошла писать ивановская...

    Он из приблудных. Рыжие выгоревшие ресницы, такая же щетина на щеках. Шинель грязная, без ремня, сам расхлябанный. Какого полка, непонятно. Погоны он спорол, как и многие другие.

    Казаки возвращаются к колонне. Сообщают, что перед нами, через верст пять или шесть будет большое село. Красных не замечено. Что нам пять верст после такого трудного, бесконечного дня?

    -Это ваше армянское село? - спрашиваю я у Багдасаряна, нашего всезнающего армянчика, что бежит с нами уже несколько недель.

    -Это Бахчи-эли?

    А чего ты меня допытываешь? Было б мне известно, стал бы я тебя спрашивать.

    -Да, это армянское село, - уверенно говорит Багдасарян. -Ми пагава-арим с людьми-и.

    Село и впрямь большое и богатое. Еще на подходе мы видим аккуратные скирды убранного хлеба. Потом обширные огороды и все те же плешины бакчей. Группки тополей стоят верными стражниками. Кого они сторожат?

    Батальон входит в село.

    Дома из тесаного известняка. Вокруг - сады. В садах груши, поздние яблоки. Белые стволы, темные ветви. Ветви переплетаются в густую сеть. Яблоки отсвечивают янтарем. Праздные, пустые, засыпающие виноградники на склонах. Хозяева не очень разговорчивы. Оказывается, многие по-русски не знают. Но это не армяне. Они оказываются болгарами. Отто Шмидт-шустрый тут же сообщает, что просить хлеб надо так: «Искам малку ляба!»

    По колонне передается команда:

    -Ездовые, слезай!

    Мы с полковником Волховским разыскиваем старосту. Это здоровенный усатый болгарин в полукафтане странного, никогда не виданного нами покроя. Он говорит по-русски с южным акцентом. Сто пятьдесят лет болгары живут на русской земле. Но акцент свой сохраняют, как и покрой полукафтана.

    Староста оказывается понятливым и расторопным. Он отдает распоряжения своим помощникам, двум молодым парням и трем мужикам зрелых лет. Кажется, кто-то из них армянин. Для нас это не важно. Важно, что они разводят офицеров и солдат по улицам, по домам. Споров не допускают. Сказал: тази кышта е за теб! - и хоть ты обкричись.

    Впрочем, сил спорить у людей нет. Едва зажглись на небе первые звезды, как все роты, батарея, обоз и беженцы размещены. Мы с полковниками Волховским и Саввичем сидим в просторном доме старосты и едим сладкий арбуз с лепешками и брынзой. Незнакомое вкусовое сочетание. Навсегда оно у меня останется связанным с болгарами: сочный сладкий арбуз, кисловатая брынза и свежая духовитая лепешка.

    -Иван Аристархович, проверь-ка посты перед сном. Да накажи ребятам, чтобы никаких безобразий... - Василий Сергеевич трет лоб ладонью. - И это приказ!

    -Будет исполнено, господин полковник.

    Я беру с собой двух юнкеров. Хотя они молоды, но в боях уже побывали и закалены. Они идут позади меня плечо к плечу. Штыки их тускло мерцают ночными отблесками. Сапоги совсем по-взрослому бухают за мной. Мы молча обходим дома и улочки. Кое-где горят керосиновые лампы. Там еще пьют вместе с хозяевами кофе и ракью, ужинают свиным рагу и овощными салатами. Но по большей части уже спят, такого храпака задают, небось в Симферополе слышно. Зато на сторожевых постах - чутко! Стой, кто идет? Пароль!..

     

    *****

    Утро следующего дня. Зорька едва забрезжила на востоке, серым клинком полосанула по синему небу, я уже на ногах. Матвеич подает кувшин с водой, затем полотенце.

    -А то бритовку навострить? - спрашивает он. - Три дня не брились, ваш-блародие...

    -Оставь, Матвеич. Не на парад.

    Роса на сухой траве замерзла. Подмороженые груши срываются с веток и с глухим стуком падают на землю. На вкус - грушовое мороженое. И зубы от холода ломит. Хриплые голоса офицеров и солдат. Плач ребенка. Лошади громко фыркают. Болгары провожают нас молча. Полковник Саввич пытается было заговорить о деньгах. Но староста, в это утро одетый в овчинную безрукавку, только машет рукой:

    -Денги не трябва!

    Что ж, не трябва, значит, не трябва. Да что там осталось, в батальонном ящике? Все-таки оставляем им старую сбрую, сапоги, ремни, котелки, мешки с мукой – им, селянам, в пользу, а нам чуток легче.

    Вдруг выясняется, что кубанцы вместе с Шепелем ушли. И многие из приблудных с ними. Всего человек сорок. Это был точно гром из ясного неба. Чтобы переметнуться к красным, об этом не могло быть и речи. Тосковали они в последнее время, наши кубанцы. Песни пели протяжные, с томлением.

    -М-да-с... Вот тебе, тетерев, и тетерочка!

    Вика Крестовский горячится:

    -Черти лохматые, чего удумали?

    Да ничего они не удумали. Отчаянные были рубаки, верные боевые друзья, однако мысль, что приходится уходить из родных мест, да не просто с Кубани, а может даже из России, их надломила. Не вынесли больше. Небось, решили на прорыв через буденновцев. И домой!

    Полковник Волховской взглядывает мне в лицо. Нам слов не надо, чтобы понять друг друга.

    -В головной заставе сам пойду, - говорит он. - Иван Аристархович, обеспечь движение колонны. Отцам-командирам: остановка только по моему приказу. Виктор Георгиевич, фланговые разъезды на две версты, вперед на три. Кто из казаков остался - под твое начало.

    -Слушаюсь, господин полковник.

    Вика Крестовский рывком поворачивает коня.

    Батальон вытягивается из главной улицы. Колонны, повозки, фурманки, телеги. Мимо нас опять сады, ограды, каменные постройки. Заросшие бурьяном развалины старинного монастыря. Корявые дубки, каждому лет по триста. На подъеме стрелки подталкивают подводы. Да тут и идти-то всего-ничего. Еще двадцать-двадцать пять верст равниной да косогорами. Потом начинаются крымские горы. Перевалить через них - и мы в Судаке. Там нас должен ждать транспорт.

    Офицеры хмуры. Несколько часов сна - не успели отдохнуть после вчерашнего. Ноги у многих стерты до крови. Такого сразу видно: шага нет, прихрамывает, путается в шинели, отстает, потом цепляется за подводу.

     Из казаков осталось только десяток, донцы да те, что были с нами аж с весны 18-го. Да еще культяпый дед Назарий. Он сидит на телеге, насупившись. Что-то бормочет, кутается в старую бурку. Проезжает мимо Видеман, спрашивает, отчего дед не ушел «с козаченьками».

    -От хрена с морквой! - скрипит дед Назарий и отворачивается.

    Алексей Видеман вскидывается:

    -Эх, жигануть бы, дед, тебя нагайкой!

    -Жигани, - с вызовом отвечает дед. - Спиной потом не поворачивайся!

    Ого, деду палец в рот не клади! У Видемана играют желваки. Я подъезжаю. Кладу руку ему на плечо. Мы все доведены до белого каленья. Этот уход казаков тайком, в ночь, подкосил офицеров. Сколько месяцев вместе, бились под Орлом, дрались в Таврии, ходили в рейды по красным тылам... Эх, да что теперь вспоминать!

    -Назарий Евлампиевич, - примирительно говорю я. - Был у нас в батальоне когда-то есаул Забелин. Большой и тонкий знаток казачьих песен, между прочим.

    Дед Назарий молчит.

    -Однажды напел он мне донскую старинку. Небось, помнишь: Ах, как ехал казак, да с Турецькой стороны, да с Турецькой стороны, с победительной войны...

    Глаза под изжелта-сивыми бровями деда блеснули. Удивился словно бы.

    -Нет, не помню. Старый я песни помнить да побудки гудошные.

    И опять замолчал. Но накал был сбит.

    Я двинул рысью вдоль колонны.

    Батальон растягивается по шляху. Солнце поднимается слева от нас. Сады и бакчи кончились, пошли овечьи выпасы. Это было твердое, выженное солнцем нагорье. Камень и камень. Глубокие овраги, поросшие степной жесткой травой да кустами. Цепи курганов и холмов. На одном, на обдутом ноздреватом камне, сидит какая-то большая птица. Похожа на грифа-падальщика. Печальное зрелище. Говорят, когда-то здесь проходили торговые пути. Карасу-базар, что остался позади, был великим городом. Все меняется. Реки высыхают, травы выгорают, деревья умирают, люди уходят. Остается камень да пыль.

    Через часа полтора на взмыленном жеребце донец Попов. Я как раз около полковника Волховского. Он в бричке с генералом и генеральшей, я - верхом. Попов, словно бы генерала и нет, без доклада сразу к Василию Сергеевичу:

    -Красные! Беме приказал до вас, чтобы, значит, предупредить.

    -Много?

    -Сотен десять-двенадцать, а то поболе. Кавалерия. Всех не посчитали. Очень много, ваш-сок-родь! Быстро идуть. Мабуть наметом жарять...

    Они подумали, а мы уже знали. Двенадцать сотен одних конных - это, почитай, бригада. Откуда здесь красная бригада, когда должны эти края прикрывать алексеевцы, разбираться некогда. Может, вчерашний летун долетел до своих. Им приказ дан: остановить и уничтожить. У нас же приказ...

    Я оборачиваюсь к полковнику Волховскому.

    Сивый ус его нервно топорщится. А морщины на лице разглаживаются, глаза оживают, в них - стальной отблеск. Говорю же, это викинг. Ему пушечная канонада - отцова заповедь. Посвист пуль - колыбельная матери. Он в бою молодеет. Для него смерть - Божья благодать.

    -Такова наша судьба, Василий Сергеевич, - в это время бормочет растерянно генерал З-овский. - Это конец. Говорят же, от судьбы не уйдешь... Война проиграна, нам остается молить у Бога милости...

    -Я, господин генерал, учился у других учителей, - выпрямляется полковник Волховской. - Война не окончена, пока есть хотя один солдат. Война не проиграна, пока этот солдат держит ружье.

    И тут же ко мне, точно генерала больше не существует:

    -Иван Аристархович, обозу с гражданскими - продолжать движение. Уйти за следующую гряду и остановиться. Мы встречаем красных прямо здесь. Это поле - наше! Соловьеву с орудием - на полверсты влево, вон за ту сопочку. В закрытую позицию. Телефон протянуть!..

    Сколько раз замечал за полковником Волховским: в незнакомой обстановке, на чужой неведомой земле, без карт, без донесений разведки, он словно бы читает местность. Когда и как углядел он ту сопочку? Отчего вдруг такое решение: встречать врага прямо здесь, между желто-серыми косогорами?

    Я даю жеребчику шенкелей и гоню его к ротам. Приказы выслушиваются молча. Люди осознают неизбежность боя. Их лица теряют цвет, сереют, словно бы опадают, кожа на скулах натягивается. Вот как? Опять бой? Да, господа. Опять. Потому как не всех мы красных перебили, не всю горлопань повысекли.

    Командиры рот передают распоряжения взводным. Соловьев, Фролов, Лосев, Чусовских и номера расчета, вместе с трехдюймовкой, уже скачут в сторону. Пыль тяжело вздымается и тут же оседает. Роты, как на учениях, подают правое плечо вперед, заворачивают строй.

    У меня ощущение, что все это уже однажды было. Да, именно так. Обозные телеги, беженские брички и колымаги, лазаретные фуры, - все отделяется, становится чужим, уходит дальше. А ряды офицеров, юнкеров и кадетиков рассыпаются по краю поля. Приказы полковника Волховского точны и ясны.

    -Дистанция - два штыка. Подпоручик Копылов, на учебную команду взять «Льюис».

    -Слушаюсь!

    -Капитан Лепешинский, тачанку поставьте на правый фланг. Видите кусты? Да, впереди на триста саженей... Возьмите пять человек из второй роты прикрытием.

    Я дублирую распоряжения. На роту по два «Льюиса». Вишь-ко, пригодились. Юнкер, возьмите этот ящик к патронами, отнесите к третьей роте. Поручик, вам на взвод еще один пулемет и ящик с ручными бомбами...

    Неожиданно все замолкают. В воздухе неясное напряжение, словно дрожь.

    Потом все поворачиваются в одну и ту же сторону. Справа, пока еще далеко-далеко, на серой полосе земли, под розовой полосой восхода возникла черная клякса. Она размазана, размыта. Но она растет, движется. Вместе с нею нарастает в воздухе гул. Это топот тысяч копыт. Это тяжесть тысяч коней, сбитых в один огромный безудержный вал. Не двенадцать сотен - тысячи три будет!

    Мимо меня ковыляет капитан Никитин. Рука на перевязи, нога волочится, лицо острое, бледное. Каждый шаг отдается ему болью.

    -Я к своей роте, - говорит он мне глухим голосом.

    Дребезжит телефон. Артиллеристы вышли на боевую позицию. Адъютант полковника подает трубку:

    -Батарея, господин полковник!

    Его зовут поручик Дементьев. Он не новичок в нашем Офицерском батальоне. Идет с нами от Екатеринодара. Был дважды ранен и возвращался в батальон. Был отделенным и взводным. Одно время командовал пешей разведкой. Был помощником полковника Саввича по батальонному хозяйству, на капитанской должности. Это в прошлом году, в свои неполные двадцать лет.

    В качестве батальонного адъютанта Дементьев всем пришелся по душе. Он молод, свеж, с легким пушком на щеках, с лихими усиками «благородного корнета». Он знает чинов батальона не хуже меня или полковника Волховского. Но с ним легко. Всем и всегда. Прежний адъютант, довольно противный и скользкий субъект, был легко ранен еще в походе на Москву. После ранения к нам не вернулся. Многих офицеров это порадовало.

    -Батарея? - Василий Сергеевич берет трубку. -Соловьев! Слушай, генерал-бомбардир, меня внимательно: огня не открывать, пока противник не драпнет и не окажется вне достижимости нашего ружейного огня...

    У меня в глазах небо накренилось. Или я ослышался, или у Василия Сергеевича помешательство. Гул тысяч и тысяч копыт все ближе. Так, наверное, шли на русских когда-то тьмы и тьмы татар. Смерть наша идет. Я глубоко вздыхаю. Да, идет... Чистое лазоревое небо, темные заросли кустов, серо-желтая степь. Она расстилается широко перед нами. Черная свинцовая туча, вдали на горизонте, движется на нас. Она неумолимо растет, надвигается. Уже слышен рев тысяч глоток: «А-а-а-а!»

    А против этого стоят наши три шеренги, расстоянием два штыка, едва сто семьдесят человек. Застыли в тягостном ожидании. Какой-то нижний чин истомно хрипит: «Владычица, оборони!» Малознакомый мне юнкер нервно курит папироску во второй шеренге. Дальше вижу родные лица. Штабс-капитан Гроссе, поручик Щукин, подпоручики Скворцов и Ячменев, юнкера Грибов, Рутковский и Зальцер, за ними капитан Анастасиади, громадный унтер Лепехин с пулеметом «Льюиса»...

    Наш командир словно бы нарочито громко повторяет:

    -Именно так, господин полковник. Только когда они побегут и ружейной пулей их не достанет, всыпь им вдогонку и гранатами и шрапнелью. Кто у панорамы? Чусовских? Что ж, Валентин не мазанет...

    Сказав это, полковник Волховской кладет трубку на рычаги и крутит рукоятку. Потом спокойно встречает мой взгляд.

    -Пойдем, Иван Аристархович, и мы. Ты к своим, в третью?

    -Так точно, господин полковник, - отвечаю, не понимая, что я говорю.

    -А я буду с первой ротой. Огонь по моей команде.

    (Окончание ниже)


  • Произведения Эшрефа Шемьи-заде

  • Безымянный 14983



  • Социальные сети

    Рубрики

    Последние записи