Ноя
11

Произведения Эшрефа Шемьи-заде




  • Безымянный 6685

  • Формы лица


  •  

     

    Айдын Шемьи-заде

     

     

     

    Потерянная поэма Эшрефа Шемьи-заде

     

     

     

    Известно, что многие годы рядом с Иоганном Вольфгангом Гёте   находился его друг и секретарь Иоганн Эккерман, оставивший подробные записи о творчестве великого поэта  и мыслителя.

    Я иногда думаю, что мне следовало бы находиться при Эшрефе Шемьи-заде как Эккерман при Гёте – сыном и секретарем. Записывал бы и запоминал бы многое из того, что сейчас не помню. Например, знал бы наизусть поэму «Боран», которую отец создавал в подвале симферопольского НКВД и в Иркутской тюрьме зимой в свой первый арест в июне 1941-го. Отец читал мне вечерами эту поэму в нашу бытность на спецпоселении в Чинабаде. Я тогда был мальчишкой и у меня не было в мыслях, что отец может опять, как это случилось в 41-ом году, уйти из  моей жизни – о плохом не хочется думать.

    Потом отца опять арестовали. Записанного текста этой антисоветской поэмы в нашем доме, конечно, не было – если бы при обыске поэма была обнаружена, то… Впрочем, что можно прибавить к тому и без того максимальному сроку в 25 лет?

    Когда в 1956 году отец опять был с нами, я только однажды попросил его прочитать поэму «Боран» -  он держал ее в голове.

    Я знаю, что в последующие годы отец текст этой поэмы и еще несколько стихотворений  передал на тайное хранение в три места. После ухода отца из жизни я обращался к возможным хранителям тайных произведений отца, но эти люди отрицали наличие у них каких-либо его текстов. Правда, несколько лет тому назад один из этих людей опубликовал несколько стихотворений отца. Мне он тогда сказал, что у него хранятся еще и другие, но наличие поэмы отрицал. Сейчас и этот человек ушел из жизни. Сохранились ли в его архиве произведения Эшрефа Шемьи-заде, я не знаю.

    Я за эти годы дважды обращался в архив КГБ с просьбой ответить, есть ли у них рукописи Эшрефа Шемьи-заде. «Возможно, думал я, что после смерти отца всезнающие чекисты сделали обыски в домах доверенных лиц отца и забрали к себе и разыскиваемую мной поэму». Второй раз из архива мне ответили довольно резко – чего, мол, домогаетесь, вам же ответили, что нет у нас никаких рукописей! – правильно, наверное, отчитали.

    Что я помню из того, что мне читал отец из поэмы «Боран»? Смутно припоминаю отдельные строки: «Москванынъ геджелеринде къоркъунч сесли ит улуй. Ит улумай -  Кремль ичинде къангъа тоймай  «вождь» улуй» («То не собака воет страшным голосом в московские ночи, то воет в Кремле не насытившийся кровью вождь»). Еще были там строки приблизительно такие: «…юмручугъынъ сыкъ, огълым. Черный ворон ичерсинде сени бабанъ къапалгъан…» (« Сожми кулачки, сынок, - в «черном вороне» заперт твой отец»).

    Пропала поэма…

    Однако, по крайней мере 66 (шестьдесят шесть) строк этой поэмы опубликованы в массиве разных других произведений и знакомы читателям! Почему «по крайней мере 66»? Потому что я узнал только эти 66 строк, но возможно есть и другие.

    Большая часть строк из поэмы «Боран» Эшрефа Шемьи-заде скрыта в тексте поэмы «Алиме» о нашей славной разведчице Алиме Абденнановой.

    Вот какие строки я, прежде всего, узнал:

     

    Эй, къардашлар! Алып беринъ

    Чюйден эски сазымны.

    Алып беринъ, татарлыкъны

    Аджысыны чалайым!

     

    Чалайым да, элимдеки

    Шу къанлы мизрабымны

    Теллерге ве юреклерге

    Урып-урып алайым!

     

    Сырттан боран эп бората,

    Кок карара, ель инълей.

    Ель инълемей, къызыл йылдыз

    Панджасында иль инълей.

     

    Джарылгъачтан – Азавгъадже,

    Чатыртавдан – Оргъадже,

    Къолу багълы, козю багълы,

    Тили багълы къул инълей.

     

     

    Гей, соратники! Снимите

    Со стены мой старый саз!

    Я спою о бедах Крыма

    Песню скорбную для вас.

     

    От печального рассказа

    Плачет саз в руках певца.

    И сочатся кровью струны,

    Разрываются сердца.

     

    То не ветер завывает,

    Это стонет мой народ.

    Красной лапой пятипалой

    Хищник Крым когтит и рвет.

     

    От Джарлгача до Азова,

    От Чатыр до Ор-капы

    Стонут в гибельных оковах
    Ослепленные рабы.

    Отец рассказывал, что по ночам в подземной тюрьме Симферопольского НКВД начинали бить молотом по железному листу. И через железный звон отчетливо слышались щелчки выстрелов – один, второй, третий, …. двадцатый,…..  Под этот аккомпанемент сочинялись строки поэмы «Боран».

     

     

    Зиндан, зиндан! Ким къатланыр

    Эдди сенинъ къахринъе,

    Бу дуньяда эр энишнинъ

    Бир ёкъушы олмаса?

    Эгер эр бир миллиетте

    Инсанларын къальбинде,

    Азатлыкъкъа къатты умют,

    Ынтылышы олмаса?

     

    Зиндан, зиндан! Кто бы мог

    Вынести твой гнет,

    Если бы не вера,

    Что за падением будет подъем?

    Если бы не надежда

    На освобождение народа,

    Хранимая в сердцах,

    Его сынов и дочерей?

     

    Я считаю, что в мировой поэзии мало найдется аналогов тем потрясающей силы строфам из поэмы «Боран», которые читатель может отыскать в тексте поэмы «Алиме»!

     

    Ах, Къырымым, догъгъан мескен,

    Нелер отти башынъдан!

    Ярып бакъсанъ, эр ташынънын

    Кокрегинден от чыкъар.

    Отнен бирге алевлене,

    Яна эр бир ташынъда

    Илельэбед, тек эки созь:

    «Я олюм, я интикъам!».

     

    О, мой Крым, скорбей скопленье!

    Двух столетий тяжек гнет!

    Расколи любой твой камень –

    В небо пламень полыхнет.

    И горит на каждом камне

    Клятва «Родина иль смерть!»

    Брат мой, день настал урочный!

    Вспомни эту заповедь!

     

    Кайсын написал о раненном камне родной Балкарии, о камне истекающем кровью. Эшреф написал о камне своего Крыма, в груди которого бушует сдавленный огонь: «Ярып бакъсанъ, эр ташынънын кокрегинден от чыкъар». Вот так… Накопилось… За два столетия…

    Может ли кто-нибудь привести мне строки из произведения какого-либо автора, который так изобразил бы в поэтических строках зарождение утра в тюремной камере, обитатели которой получили недолгий ночной отдых от допросов и пыток?

     

    Ах, кунеш догъмагъайды да,

    Геджени богъмагъайды.

    Ах, кяинат Ер шарынынъ

    Кочерин терс бургъайды.

                    

    Лякин, эяат! Вакъыткъа ич

    Кимсе «токъта!» деялмай…

    Гедженинъ мор пердесини

    Йыртып кене кунь догъды.

    Бугунь кене сескендирди

    Махбуслерни къыйалмай,

    Бастырыкъныъ «Подъем!» деген

    Титис, кескин гудогъы.

     

    Пенджерени сызатындан

    Кирген кунеш шуълеси,

    Юрек киби чапалана

    Таш дуварда токътавсыз.

    Шайтип чырпына тургъанлар

    Кобелеклер зумреси,

    Орюмчекнинъ уясына

    Барып тюшсе апансыз.

     

     

    Ах, если б солнце не всходило,

    Не изгоняло бы ночь.

    Ах, если б повелитель Вселенной

    Раскрутил планету в обратную сторону.

                          

     

    Но, увы! Никто не в силах

    Ход времени остановить…

    Разорвав лиловую завесу ночи,

    Нагрянул новый день.

    И вновь безжалостная к арестантам

    Пронзительная тюремная сирена

    Просвистала сигнал «Подъем!»

    Заставив несчастных вздрогнуть. 

     

    Пролезший через оконную щель

    Солнечный лучик

    Дрожит на каменной стене

    Как испуганное сердце.

    Так бьется стайка

    Беспечных бабочек,

    Внезапно влетевшая

    В липкую паучью западню.

     

    А вот поэт описывает ощущения заключенных, выведенных из тюремных подвалов:

     

    Камераны сасыгъындан,

    Кюфюнден сонъ, тышарда

    Темиз ава махбуслерге

    Дуюла бир тюш киби.

    Кокте «къар, къар!» къаркъылдагъан

    Къаргъа биле бу аньда,

    Корюне бу мазлумларгъа

                               Бахт кетирген къуш киби.

     

    После духа камеры,

    Зловонного и заплесневелого,

    Наружный воздух для арестантов

    Казался вожделенной мечтой из снов.

    Даже грубое карканье ворон

    Для слуха несчастных людей,

    Выведенных из заточенья,

    Казалось пением приносящих счастье птиц.

     

     

    Говоря конкретно, отец здесь пишет о впечатлениях, когда его и еще двух симферопольских интеллигентов (русский и еврей), сидевших с ним в подвале ровно три месяца, вывезли на вокзал для отправки на восток, и тогда они несколько минут пробыли под открытым небом. Как рассказывал отец, в вагон-заке в одной секции с ними оказался четвертый, арестованный только накануне. От него  «старосидельцы» узнали, что немцы захватили половину европейской части страны. «Шо ерде акъыл ойнатмакъ мумкюн эди!» («В этот момент можно было потерять разум») - говорил отец. Они-то думали, что бои идут где-то у границы…

     

    В середине 1930-х годов Эшрефу Шемьи-заде доброжелатели настойчиво советовали написать стихотворение, прославляющее лично Сталина, «сталинскую конституцию», первые выборы в Верховный Совет. Поэт под различными предлогами уходил от этого, ссылаясь на угасание поэтического вдохновения, занимался в основном переводами и редакторской деятельностью. Теперь поэт обратился к зловещему образу «вождя»:

     

     

    Москванынъ геджелеринде

    Къоркъунч сесли ит улуй.

    Ит улумай - Кремль ичинде

    Къангъа тоймай  «вождь» улуй.

     

    То не собака воет страшным голосом

    В московские ночи,

    То воет в Кремле

    Не насытившийся кровью вождь

     

    Дальше были такие строки, обращенные к Сталину, которые я нашел в тексте поэмы «Алиме»::

     

    «Мен не япам?» - деп юрегинъ

    Виджданынъдан сормаймы?

    Япкъан хаинликлеринъ

    Акъылынъа кельгенде,

    Дамырынъда акъкъан къара

    Къан мийинъе урмаймы?

     

    И для совести протухшей

    Подлый разум не заслон.

    И не спросит он у  сердца

    «Что ж такое я творю?».

    Если б мог  тот «вождь» по-людски

    Оценить свои дела,

    Кровь из жил его нечистых

    Мозг преступный залила.

     


    Вот и выполнил поэт «социальный заказ», написал о Сталине…

     





  • Безымянный 6685

  • Формы лица



  • Социальные сети

    Рубрики

    Последние записи